Было это несколько лет назад, в ту серую, беспросветную пору, когда жизнь сузилась до размеров дивана и бутылки. Запой длился уже четвертые сутки, а сил не было совсем — ни физических, ни душевных. В груди ноющей, живой колодой сидело проклятое сердце: аритмия, порок. Каждый удар отдавался в висках, а между ударами — пустота и страх, что следующего может и не быть. Ни вдохнуть полной грудью, ни выдохнуть, будто накрыли свинцовым колпаком.
Состояние, знакомое, наверное, каждому, кто через это проходил. «Выходы» — это самое точное и самое страшное слово. Ты не живешь, а выходишь из одного мира обратно в другой, и граница между ними стирается, становится зыбкой и опасной.
Жена, уже отчаявшись, перед уходом на смену сказала только: «Хватит. Не смей опохмеляться. Идиота жалко, а себя — нет». Денег, конечно, не оставила. И была права. Пацаны, мои шахтерские братаны, все были на глубине, под землей — не дозвониться, не попросить в долг сотню. Остался я один на один с тишиной квартиры, которая к полудню начала меняться.
Я лежал, боясь закрыть глаза. За веками сразу начинали метаться тени, проступали не лица, а какие-то страшные, кривляющиеся рожи. А в ногах, в самом углу комнаты, будто шептались цыгане — слышал явственный, но неразборчивый шелест чужих голосов. Галлюцинации? Возможно. Но от этого не легче. Два дня без сна превращают реальность в податливый воск.
И в этой гнетущей полудреме, сквозь шум в ушах, я услышал четкий, ясный голос из туалета: «Андрюха, иди сюда». Звук был настолько реальным, что я даже внутренне удивился. «Кто это? — пронеслось в голове. — Может, теща зашла, пока я отключался? Или сосед?» Мысль была слабой, но она заставила меня, с огромным трудом, оторвать голову от подушки и поползти с дивана.
Добрался до приоткрытой двери в туалет, толкнул ее… и обомлел. На краю ванной, развалившись, сидел черт. Не монстр из кошмаров, а именно что хрестоматийный, «киношный»: рожки, хвост, козлиная бородка, взгляд насмешливый и неприятный. Страх ударил в живот ледяным комом. Я не закричал, просто молча отшатнулся, захлопнул дверь и, сердце выскакивая из груди, пополз обратно на диван.
«Че за фигня…» — единственное, что крутилось в перегретом мозгу. Я человек верующий, с детства, и первая, укоренившаяся мысль была четкой: общаться нельзя. Никак. Игнорировать. Притвориться, что не видел. Но голос из-за двери продолжил звать, уже настойчивее, почти обиженно: «Андрюха, ну я же зову!»
Терпение лопнуло. Сорвалось с губ, прежде чем я успел подумать: «Сам иди, если надо!» Я тут же внутренне охнул — звать, манить их тоже нельзя, это знает каждый, кто слышал бабушкины сказки не просто как сказки.
Из-за двери раздалось задумчивое: «Ну ладно…» И вот он уже здесь. Вошел без звука и устроился на углу моего дивана, будто всегда там сиживал. Заговорил. О чем? Сейчас и не вспомню. Пустая, бессвязная болтовня, как у зашедшего на огонек скучающего соседа: про жизнь, про скуку, про человеческую глупость. Я молчал, уставившись в потолок, пытаясь втянуть в себя воздух и мысленно, сквозь туман, выцарапывать первые слова молитвы: «Отче наш…»
Он быстро понял, что этот номер не пройдет. И тогда случилось самое страшное. Не страх перед безобразным, а ужас перед прекрасным. Воздух вокруг него заплясал маревом, и на месте осклизлого чертенка… появилась Она. Женщина. Такая, красота которой бьет не в глаза, а прямо в душу, парализует волю. Словно сошла со страниц исторического романа: княжна в роскошной собольей шубе, из-под меховой шапочки с драгоценными камнями струились темные волосы. Лицо — безупречный фарфор, а глаза… Господи, эти глаза! Небесно-голубые, кристально чистые, глубокие, как горные озера. В них была такая печальная доброта и обещание покоя, что мне захотелось заплакать.
Она наклонилась ко мне, и от нее пахнуло не духами, а чем-то древним, древесным и сладким — ладаном и снегом. Губы ее шептали что-то теплое, убаюкивающее, обещая конец всем мукам, избавление от боли и тоски. Я начал тонуть в этом взгляде, рука сама потянулась к ней…
И в этот миг, на самом дне забытья, где-то в последней трезвой клеточке сознания, вспыхнуло воспоминание: минуту назад на этом же месте сидел черт. Этот образ стал тем якорем, который выдернул меня из омута чужой воли. Собрав всю силу воли в кулак, я, не глядя на красавицу, резко, судорожно попытался перекреститься и выдавил из себя: «Господи… помилуй…»
Эффект был мгновенным и ужасающим. Лицо «княжны» исказилось не злобой, а какой-то бесконечной, леденящей ненавистью. «Ах вот ты как!» — прошипел уже знакомый, скрипучий голос. И прекрасный образ рассыпался, как карточный домик. На полу, на мгновение, снова мелькнула прежняя тварь, усмехнулась и — растворилась в воздухе. В квартире стало пусто и тихо. По-настоящему тихо. Даже цыгане в ногах замолчали.
С тех пор прошло время. Я завязал. Но главный вопрос остался и, наверное, останется навсегда: что это было? Настоящая встреча на грани двух миров, куда меня вынесло грехом и отчаянием? Или просто игра воспаленного, отравленного алкоголем и недосыпом мозга, так ярко смонтировавшая образы из детских страхов и затаенных мечтаний о прекрасном? Я склоняюсь к первому, потому что туман запойного забытья не дает таких деталей — ни запаха ладана со снегом, ни глубины того голубого взгляда. Но истину не знает никто. Только одно я понял точно: иногда дьявол приходит не за душой с вилами, а с лицом неземной красоты, предлагая спасение, которое хуже любой гибели.